ЛАУРЕАТЫ ПРЕМИИ «ПИСАТЕЛЬ ХХI ВЕКА» ЗА 2016 ГОД ОБЪЯВЛЕНЫ
Фестиваль Словесность 21 века  
 
Пресса

Пресса

«Независимая газета» от 19 января 2017 года. Олень опять выходит из оленя. Мария Бушуева


Олень опять выходит из оленя


О неречевой первооснове в журнальной поэзии 2016 года


Оговорюсь сразу, что соображения, высказанные мной в этой статье – не программный обзор журнальной поэзии за 2016 год, а мой личный взгляд на тенденции ее развития на примере подборок выбранных на мой вкус авторов. Читаю стихи разных поэтов в литературных журналах за 2016 год,  и  возникает ощущение синоптического несовпадения литературно-критических оценок и прогнозов, по какому пути пойдет русская поэзия – и самой поэзии. Прогнозы нам обещают распад силлабо-тоники, верлибр, ну, или, в утешение, как след первой – «раешный стих». И верлибр нередко подается некоторыми (не всеми!) критиками как «шаг вперед» по сравнению с силлабо-тонической системой стихосложения. На самом деле верлибр – явление древнее, достаточно вспомнить народные заговоры: «Ииде святый Силиний и Сихайло, / А с ними четре евангелиста: / Марко, Лука, Матфей и Иоанн Богослов. / Ииде оне, по капорисно мосте» («Заговор от морока»). А уж ХХ век в России на «свободный стих» особенно щедр:  в 1924 году Юрий Тынянов  заметил, что верлибр был весьма характерен еще для  поэзии Серебряного века. Можно подойти к верлибру с  другой, непоэтической  стороны. Приведу  мнение Евгения Степанова («Дети Ра», 2010 -2 (64): «Верлибр стоит оценивать не только как литературное явление. Но и как явление социальное. Он позволяет самым широким массам почувствовать себя поэтами, общественно-значимыми личностями». Впрочем, добавлю – и, так сказать, «традиционные» для русской поэзии формы стиха сейчас это вполне позволяют: интернет делает поэтами всех, кто соединил две строки в одно стихотворение. А порой и одной строки достаточно. И это не есть плохо. Человек создан Творцом по своему образу и подобию, потому только человек творящий жив, и никому не дано предугадать, как отзовется слово даже самого последнего графомана: может быть,  его строки спасут кого-то от суицида, и в этом был высший смысл его творения.
На самом деле вечные дороги, по которым движется поезд поэзии, не меняются. Меняются пассажиры: в поэзию пришли приемы прозы, в первую очередь, поток сознания с его стилистикой, для  выражения которого удобнее всего верлибр, хотя в силлабо-тонике он выглядит как бы более «авангардно», пришла, с одной стороны, бытовая конкретика (не окрашенная иронией Саши Черного или Дмитрия Пригова), с другой стороны, медитация, сетевой «интимный» дневник, а также дзен-буддизм, коан. Но именно сближение с прозой почти лишило поэзию ее главного свойства – выхода в запредельное, то есть того пророческого дара, который и делает поэта поэтом, а не просто назначает с помощью журнальных публикаций и премий профессиональным стихотворцем. От  степени техники, традиции или свободы от нее, наличия метафор или их отсутствия это свойство не зависит. К примеру, Андрей Вознесенский называл себя медиумом. Но в русской поэтической  традиции все-таки «профетический дар» чаще выражал себя языком силлабо-тонического стиха. Каким же образом? Юрий Мамлеев как-то написал, что в «стихах Есенина есть нечто неуловимое», и это «нечто неуловимое» и является сущностью настоящей поэзии. И оно обнаруживает себя в литературных журналах за 2016 год.  И здесь не важна степень герметичности или «живой открытости» стихотворения: дар этот проступает сквозь.
«Поверх авторской манеры, вытесняя и как бы отменяя её, слышится голос самого стихотворения. Неясно кто, непонятно откуда – сами стихи окликают тебя, говорят с тобой, увлекая в чащу неведомой речи», – так пишет о  поэзии Марии Марковой Михаил Айзенберг. И очень точно. Почти неуловимые сигналы мира поступают через ее строки, поэтесса как бы  не присутствует сама в реальности, она медиумична, прозрачна как вода, проницаема для идущего через ее душу тонкого потока недоступных для грубых  ушей сигналов-окликов мира природы и мира невидимого. Подборка Марии Марковой («Октябрь» – 7-2016)  это  подтверждает: «Проснулась и не узнаю/ ни комнату, ни жизнь свою. / Как будто я вошла без спроса, / полдня играла у окна, / смотрела фильм одноголосый/ про одиночество - одна, / а вечером нетерпеливо/ в стекло стучала ветка ивы, / и ветер бился, и вода, / холодной призрачной щекою/ к стеклу прижавшись, иногда/ заглядывала и гадала, / что происходит в темноте/ и почему не открывают/ деревьям, ветру и воде. / А ночью… что же было ночью, / куда смотрела ты тогда, / непрочная вода, проточная, / непостоянная вода?»
Поэт Григорий Вихров («Москва», 9-2016) не боится ни архаичной лексики, ни древних сюжетов: его поэзия архетипна, поскольку родственна сну, волхованию, заговору. Его собеседники – и куст, и голубь, и лист, упавший с дерева. Все одушевлено, это языческий поэтический пантеизм: «Аллея лакомится тенью, / Шагами, и не устаёшь/ Шептать чудесному растенью: / – Зачем же ты за мной идёшь? / Ответствует листва тугая, / Прохладный тополь, / Влажный ствол, / Слова забытые слагая: / – Зачем же ты ко мне пришёл?» Точка смыслового освещения его стихов – в сердце ассоциативной подсознательной  тьмы, в которой есть и поэтические кошмары, и ностальгические сны, и пророческие образы, но из точки света истекают легкие почти сказочные строки: «Последний кузнечик великого лета/ Бессменно чудит на груди у поэта. / На сердце возляжет, под локоть прыгнёт... / Последний кузнечик о счастье поёт». Визионер, он, точно во сне, путешествует по временам и видит свои отражения в зеркалах вечных образов – пророка, мага, пастуха и ведет рыцарский бой с современной историей за Прекрасную Даму из века девятнадцатого. «Драма истории, смахивающей в небытие прошедшие века, познается через бессилие покровов. Вихров, чья душа, можно сказать, соткана из страстей и сплочена из барьеров ХIХ века, ощущает это почти на ощупь», – написал о его стихах Лев Аннинский. Особенно хороши восточные мотивы в стихах Вихрова в журнале «Москва». Они  изящны и легки: черная тушь, немного акварели…

Китаянка эпохи Тан-
Нежный голос, девичий стан.
Китаянку эпохи Сун
Не забуду за девять Лун.
<...>
Тихой нежности Лотос дан.
Прожит день.
           И прощально юн.
И на тысячи лет подряд –
Мандарина тяжёлый взгляд.

Андрей Тавров – философ поэзии  тоже чувствует ее подземные воды. Подборка его («Дети Ра» 2016, 7 (141) отражает все направления его размышлений и вневременных путешествий – от Лао-цзы до  Платона и мифа. Главная цель их – сфокусировав интуитивные и мыслительные лучи, прожечь отверстие в словесной сфере для выхода к «неречевым первоосновам жизни» (Осип Мандельштам): «так у парашютиста в затяжном/ прыжке за телом шепчет тишина/ в которой спит/ вся будущая жизнь». Эта фокусировка у Таврова всегда метафорична. Метафоры нанизываются одна на другую по ассоциативному типу, каждая влечет за собой следующий слой метафор, которые или открывают смысл новый или, зачеркивая предыдущий, обрушивают читателя в пустоту – для катарсиса. Подборка, на мой взгляд, эклектична и неравноценна по уровню стихотворений. Сильными мне показались стихи: «Снигирь», «Сова», «Роща Эвменид («Эдип и Антигона в Колоне»): «как саксофон кровь тяжестью прогнута/ и в танкере ребро длиной не достает/ до горла серого и синего мазута/ до выпуклых глазниц где соловей поет/ олень опять выходит из оленя/ и пустота из пустоты в просторный сад/ царь из царя колено из колена/ из девы дева и из брата брат».
Я бы согласилась с критиком Людмилой Вязмитиновой, которая отметила, говоря о стихах Бориса Кутенкова «клиповую фрагментарность». Вот характерный пример из подборки в журнале («Урал», 4-2016): «Девочка, скорлупка, недотрога, тяжкая, как обретённый Крым», однако есть «но», отличающее поэзию от внеконцептуальной или концептуальной версификационной мозаичности – это неповторимая интонация. И она у Кутенкова есть. Фрагменты, осколки, а точнее, цитаты, аллюзии, вписанные в контекст, нанизаны на интонационную нить, которая завораживает. Смысловой (можно его назвать и метапсихологический) конфликт в стихах Бориса Кутенкова – это конфликт ограничения судьбы лирического героя поэтическим кругом, что не дает выйти за пределы неким подсознательным образам, которые откликаются на сигналы-призывы пространства современности. Но этот замкнутый круг, с одной стороны, вызывает депрессивный оттенок («это яблоки смерти кружат как снаряды/ сквозь бокал отражаясь в осколочном блике лети/ и мертвец возвращается в тело/ вдоль дома и сада/ распрямляя остаток пути»), с другой, дает шанс (и возможность) выхода за пределы именно пространства современности в уже трансцендентальное пространство высших или, говоря скромнее, других категорий. И это самое ценное. В стихотворении «На побывку вернулся из смерти солдат» слышен отзвук Юрия Кузнецова, над остальными клубится облак дымный Мандельштама, где-то вдалеке вдруг прохрипит Высоцкий. Но поэтика Бориса Кутенкова изначально основана на впитывании иных поэтических знаков, переработку их, сплав и трансформацию в собственное поэтическое «я»: «Лес горит – прозрачным ли, золотым, / царь в отлучке - дачи ли, отпуска, – / человек сам себе наречённый дым / с торфяною музыкой у виска; / сам простреленный дерева тихий ствол, / танатос и хронос полупобед; / он искал дорогу – и не нашёл, / он хотел сегодня вернуть билет», / но над кассой вновь – невозврата знак, / хоть лети в астрал, хоть под землю лезь; / неприметный гость, постоять вот так, / на ветру докурить, потушить вот здесь; / как звезда во лбу – подступает ночь, / на окне табличка – ветшает речь, / повторяя сквозь дым: никому помочь, / никого вернуть, никогда сберечь».
«Сельский лирик» Виктор Коврижных  далек  от метафизических поисков Андрея Таврова так же, как деревня, в которой он живет, далека от Москвы, но близок и ему, и Марии Марковой, и Григорию Вихрову, и Борису Кутенкову  тем настоящим, неуловимым, что иногда мелькает в его лучших стихах. А вот подборка его («Наш современник», 2-2016) не очень удачна. Хотя и здесь встречаются обращающие на себя внимание строки: «На всплеск ведра во мгле колодца/ собачий лай взлетит ответно/ и цепью длинною прольется/ от крайних изб до сельсовета». В заключение скажу: авторы, о чьих стихах я написала, очень отличаются друг от друга, это поэты как бы из «разных семантических миров», однако все они обладают тем таинственным «неуловимым», которое и есть поэзия.

Мария Бушуева